Новости форума Игровые данные Путеводитель События в игре
"Зачем Дмитрий Глуховский заселил монстрами московское метро?!"
(Вот такой он фОнтаЗД-проказник. 8)
Кнопки всё ещё в разработке.
Всем добро пожаловать!
За чем бы вы сюда не пришли...
15 марта 2033 года

Около 14.00. - 14.30.

На поверхности начинается недоступная людям весна.
Правила
Сюжет
Роли
Анкета
Вопросы
Реклама
Игра не начата.
Идёт набор персонажей.
Очередной мертворожденный проект. Не обращайте внимания, идите мимо. =)
А адрес занимаем, да.


Дмитрий Глуховский

Глуховский Дмитрий Алексеевич
-----
Возраст: 28 лет
Группа: Администрация

Оружие: БАНокль ©
Способности: Организация игры
Не всё то мысль, что настойчиво лезет в голову...
  • Статус: Администратор
    Респекты: -





    Сообщение: 97
    Зарегистрирован: 21.01.08
    Репутация: 0
    ссылка на сообщение  Отправлено: 06.02.08 10:01. Заголовок: Это он заронил в Арт..


    Это он заронил в Артёма сомнение в абсолютности понятий. Он поставил под вопрос видевшуюся дотоле незыблемой и безотносительной природу времени. На ВДНХ время было общей упряжкой, в которую были запряжены все обитатели. Оно объединяло, задавало ритм, синхронизировало. Это было так естественно, так привычно, что никому никогда не пришла бы в голову мысль об иллюзорности времени под землёй. Хан же отметал эту идею решительно и категорично, будто она была полной бессмыслицей и не заслуживала ни малейшего внимания. Он считал, что время у каждого - личное и нет никаких причин навязывать своё время другим.
    В тот момент это показалось Артёму верным и естественным, хотя и вызывало некоторое сопротивление. Но среди станций, на которых он побывал, были такие, где время было определённым, осязаемым и жёстким. Ганза подчинялась строгому распорядку, и ни один житель Павелецкой не посмел бы усомниться в его абсолютности. Каждый из них чётко знал, что только следя за часами можно уцелеть. Восемь часов вечера на этой станции были именно восемью часами, и тот, кто изобрёл бы для себя другое время, поплатился бы за это жизнью. Значит ли это, что Хан был неправ?
    С другой стороны, часы на Павелецкой вовсе не обязательно показывали то же, что циферблаты ВДНХ. И если была разница, довольно сложно стало бы установить, где же именно часы шли верно, если, конечно, такое вообще где-то было. На ВДНХ время являлось в целом просто условностью, за которую жители держались чтобы не опускаться. На Павелецкой это был не символ, а единственный способ выжить. И если правильно часы шли всё же на ВДНХ, и на самом деле было не восемь, а девять часов вечера, когда закрывались двери в переход - чьё время имело больше прав на существование - верное, но абстрактное, или неверное, но обусловленное реальностью? В конце концов, в мире, в котором больше не надо ни с кем советоваться и спрашивать разрешения, с временной шкалой можно играть, как заблагорассудится, прикладывая её то так, то этак, к череде световых дней и ночей. Означает ли это правоту Хана? Или же неправ никто?
    Если единого времени нет и не может больше быть, то ещё один из циклопических столпов, на которых покоится обычное человеческое мироощущение, пошатнувшись, обрушивается в бездну. Баланс нарушается ещё сильнее.
    Только поняв это, он заметил, что опять остановился. Тропа, казавшаяся прямой, опять вывела его к той же калитке, отворить которую в прошлый раз он так и не отважился. Сейчас он снова стоял у неё, раздумывая. Продолжить думать о том же - открыть её и попасть внутрь. Отогнать мысли - пойти дальше.
    Пойти дальше. Потому что останавливаться нельзя.
    Он должен.
    Ему редко удавалось соткать и удержать перед своим мысленным взором ясное и правдивое изображение чего-либо, он не мог даже чётко представить себе лица своих друзей, и застыв на мгновенье, они тотчас таяли, как и картины виденных им станций, и всё остальное. Образы, создававшиеся в его сознании при слове «Полис» были чем-то настолько эфемерным, что не удерживались и этого мгновения. Сейчас он снова попытался вызвать их, чтобы противопоставить сияние мечты, которым они были окутаны, неяркому зловещему свечению, исходившему от той калитки и всего, что начиналось за ней.
    Полис, волшебная столица метро, ждёт его. Не время для привалов.
    Поход и стремление завершить его стали смыслом его жизни. Он уже не вспоминал о том, что должен не просто дойти до Полиса, но и найти там нужного человека, чтобы передать ему тревожное известие, он просто хотел дойти. Раньше в его жизни не было стержня, который заставил бы его делать что-либо с таким упорством и самозабвением. Хантер дал ему этот стержень. Но что произойдёт, когда он дойдёт и выполнит миссию? Стержень, конечно, будет немедленно выдернут, и наступят опустошение и слабость. Что же это за смысл жизни, который утрачивается с такой лёгкостью? И чем его потом заменить? Сможет ли он вернуться домой, обессиленный и бесхребетный, да и будет ли куда возвращаться?
    А ведь если вдуматься, этот смысл, видевшийся ему единственно возможным и оправдывающим его существование - всего лишь один из многих. Каждый из людей, с которыми Артёму довелось говорить, принимал за него что-то иное, что-то своё. Хантер жил, чтобы обезопасить обитателей метро, относясь к нему, как к огромному организму, отводя себе роль защитной клетки, клетки-убийцы. Выживание, уничтожение врагов, устранение любого источника серьёзной опасности - постоянно, без отдыха, день за днём, секунда за секундой. Методично и спокойно, не испытывая никаких эмоций по поводу умерщвляемых им созданий. Он совершенно точно знал, что так надо, он не был проклят той тягой к сомнениям, которая так обременяла Артёма. Артём смотрел сейчас на мир сквозь некую многогранную призму, неузнаваемо искривлявшую черты всего видимого. Хантер - сквозь оптический прицел, накладывавший на любого, попадавшего в его поле зрения разлинованное перекрестье, превращавшее каждого в мишень.
    За всем этим стояла животная жажда жизни, упрямое нежелание сдаваться и погибать, борьба за своё существование. Хантер был готов заплатить любую цену за выполнение своей задачи, не колеблясь, он ставил на кон свою голову, и может, однажды карты легли не в его пользу.
    Действительность, в которой он жил, была тоже двухцветна: чёрные означали опасность. Всё остальное было выкрашено в белый и не привлекало его внимания. Смысл того, что он делал, был прост и доступен, с ним трудно было не согласиться. Но вот был ли он единственным?
    Фашисты, безраздельно властвовавшие на Пушкинской, Чеховской и Тверской, тоже различали только эти два цвета, и были слепы ко всем другим. Разделяя оставшихся в метро людей на две категории, ведомые своей звериной ненавистью к инородцам, они видели полную черноту в смугловатой коже и тёмных волосах. Эти для них олицетворяли чёрное - угрозу, чужое, смерть. Себя и себе подобных они считали белыми - чистыми, избранными, заслуживающими право жить. Бредовые теории вселенских заговоров, которыми они убеждали друг друга в необходимости постоянно готовиться к войне, не расслабляться ни на миг, бдительно высматривать врагов в каждом проходящем через их территорию, могли напугать и насторожить только их самих. Они сознательно отказывались знать о метро что-либо, что противоречило или выходило за рамки их понятий о сущности бытия. Быть для них тоже означало бороться, но противником в этом случае был призрак, они пытались уничтожить собственные страхи, удовлетворить инстинкты ценой жизни десятков людей с другим оттенком волос и кожи, которые даже и не подозревали, что являются кому-то врагами. Расовая вражда жила только в их сознании, внешний и внутренний враг нужны были только чтобы оправдать жёсткость режима, извечная грустная история опять повторялась. Когда весь мир против тебя, и никому нельзя верить, это рождает озлобленность и отчаяние, а то в свою очередь дарит новые силы. Но для того, чтобы двигатель заработал и бесконечный крестовый поход против чужого начался, восприятие мира у крестоносцев должно быть упрощено до предела, потому что когда жизнь превращается в бесконечное поле брани, в ней уже не остаётся места и времени для самокопания и колебаний. И в их глазах действительность тоже представала чёрно-белой.
    Им не было никакого дела до молота, нависшего на ВДНХ, в то время как Хантер, готовый пожертвовать собой, чтобы предотвратить или хотя бы смягчить его удар, не видел ничего важнее. Но самое главное - они верили в свою правоту так же сильно, как и он. Критерием в обоих случаях служила безоговорочная готовность убивать
    живущих - если ты достаточно убеждён в верности идеи, которая движет тобою, ты не поступишься и уничтожением других, которые расходятся с тобой во взглядах. Так во все времена человечество доказывало свою веру.
    Люди, которые спасли Артёма от смерти, вынув его из петли за миг до удушения, верили в противоположное. Для них цвет кожи и национальность не имела ни малейшей важности. Напротив, они гордились тем, что их отряд был интернационален, тем что их объединяет не принадлежность к одному биологическому подвиду, а идея, делающая их похожими не телесно, а душевно. Эти думали одинаково и были готовы убивать тех, кто думал иначе. В сущности, они не так уж отличались от своих врагов, только уничтожали они по принципу внутренней несхожести, а не физических отличий. Артём вспомнил автомат и патроны, которые ему вручил на прощание товарищ Русаков. И автомат и запасной рожок были сняты с тел убитых. Обычное мародёрство. Почему он не побрезговал подарком? Что отличает этот поступок от обирания мёртвых тел, самого гнусного из ограблений? Почему он долго колебался, прежде чем согласиться оставить себе превосходный автомат Бурбона, который сам вручил его ему, хотя Бурбон умер сам, и Артём даже пытался спасти его, и почему он так легко принял оружие, стащенное с шеи застреленных конвоиров? Что превращало грабительскую добычу - в трофей, и заурядное убийство - в подвиг?
    Идея. Она освящала преступление, меняла его значение, переворачивала с ног на голову привычные понятия и разрешала одним людям без угрызений совести стрелять в других, а потом раздевать трупы и оставлять себе понравившиеся вещи. Стоило поверить в неё, раскрасить мир в два цвета, и многое становилось дозволенным, многие вопросы обретали ответ. Но никакая вера не терпит сомнений, она требует решительно определиться: с нами или с ними. Если с нами, не смей ставить под вопрос ни одну частицу из того, что составляет нашу философию. Если ты усомнился - ты не с нами, а значит, против нас. Либо гордый, алый, как кровь павших товарищей, цвет нашего знамени, либо мутный, неразборчивый, неприятный, которым можно описать всё остальное. Пока.
    И насколько Артём успел разобраться за свою жизнь в этой идеологии, главным её моментом было не достижение цели, а сам процесс. Упоительно было именно поджигать метро революционным пламенем, создавать динамику, изменять мир. Смысл был не в установлении другого строя, а в самой революции. Без движения идея хирела, вырождалась, теряла свою привлекательность.
    Его удивило ещё, что мало кто из исповедовавших свою идею до конца понимал её смысл и разбирался во всех тонкостях её построения. Охранявшие его фашисты не знали толком, что означает их главный символ, бойцы революционной бригады обращались к своему гуру за разъяснениями, потому что не могли дать ответ на несложные Артёмовы вопросы. Выходило, что для того чтобы верить во что-то вовсе не было необходимым понимать как следует, во что ты собственно веришь. Это настораживало. Вера есть убеждённость, но о какой убеждённости может вообще идти речь, если не знаешь всего о том, во что хочешь верить? Может, на самом деле всё было ровно наоборот и безоговорочная вера как раз подразумевает незнание? Чтобы искренне верить во что-то, нужно видеть только его сильные стороны, а для этого нужно закрывать глаза на уязвимые моменты и игнорировать явные противоречия. Не знать о слабых местах, и не стремиться к тому, чтобы о них узнать. Там, где нет однозначности, нет места и для веры.
    И те, и другие отказывались от Бога, некогда самой распространённой из вер.
    Но религия тоже могла дать ответы на многие вопросы, тревожащие беспокойное человеческое сознание, и прежде всего она помогала преодолеть страх смерти, обещая вечное существование души. Ни одна из двух идеологий, с которыми Артём успел столкнуться, не утешала умирающих, она только пыталась внушить им, что их смерть будет не напрасной. Но кому это поможет смириться со своей участью?
    Сотни людей, которых Артём видел в Сторожевой Башне, раскрыв рот, ловили каждое слово своего старейшины, и каждое его слово было для них истинным. Артём уже встретил на своём пути много истин, каждая из которых годилась для того, кто излагал её. Каждая из них не могла быть верной, так как многие из них противоречили друг другу. Значит ли это, что правильной не была ни одна из них? Можно тогда сказать - все эти люди заблуждаются, считая, что именно они пришли к ответу на главный вопрос, вопрос бытия. Можно посвятить всю свою оставшуюся жизнь поискам собственного ответа, решить, что пришёл наконец к той самой единственной правде, и даже внушить уверенность в своей правоте некоторому количеству последователей. Но кто-то другой, мыслящий иначе, посмотрит на тебя, и, пожав плечами, скажет: «Ну что ж, это всего один из возможных ответов». Так стоит ли искать её вообще, или надо заранее отречься от этого стремления, осознав, что оно обречено на тщетность?
    Всё, что братья в Сторожевой Башне видели вокруг себя, подтверждало слова их наставника. Иначе и быть не могло. Вся история человечества, как бы она не повернулась, была бы сразу же воспринята ими в нужном ключе, любые происшествия укладывались в предначертанное свыше, нужно было только посмотреть на них под правильным углом. Свято веря в своего Бога, они видели в гибели мира Армагеддон, «Божью войну по истреблению зла», хотя вряд ли кто из них решался задуматься, было ли злом всё уничтоженное в этой войне. Случившееся как нельзя лучше доказывало им правоту священных книг, и они не желали составлять реалистические прогнозы снижения уровня радиации, расчёты запасов медикаментов, горючего, соизмерение оставшихся сил с нарастающей угрозой - всего того, что ввергало в уныние и безнадёжность Сухого.
    Для них произошедшее было не гибелью мира, а сладостным преддверием царствия Бога на земле. Себя они видели избранным народом, который удостоился выжить в последней битве и будет допущен в рай при жизни.
    Артёму вспомнился рассказ сбежавшего от сатанистов. Те тоже говорили о последней битве, но считали, что победила в ней как раз противоположная сторона, и видели в метро вовсе не ковчег, в котором остатки человечества несутся к райским вратам и вечной жизни, а начало спуска в Преисподнюю, и нельзя было сразу рассудить, чьё восприятие убеждало более. Как это могло быть, что одно и то же реальное событие может быть настолько по-разному понято и осознано разными людьми? Для одних метро было преддверием рая, для других - ада, а в голове звучал насмешливый голос Хана, опровергавший и то, и другое, и заявлявший безаппеляционно, что ни ада, ни рая больше нет, что все они уничтожены навсегда и бесповоротно, так что после смерти человеческая душа будет загнана в те же подземелья, где протекла вся жизнь тела. Что, закованная в трубы, обвивающие лабиринты туннелей, она будет метаться в безумном круговороте до скончания времён.
    Хан вообще утверждал, что каждый после смерти попадёт туда, куда он намеревался попасть в соответствии со своим земным верованием. Но это значит, что он отрицал возможность подлинной веры в единого Бога? При этом сам он очевидно имел некую собственную веру, не только помогавшую ему прийти к целям его поисков, но и наделявшую его неземной силой. Был ли он прав, и если да, годилась ли его правда для кого-нибудь, кроме него самого?
    Многое из того, что Артём услышал в Сторожевой Башне, показалось ему ошибочным или лживым. Чтобы всё услышанное им вместо беспорядочной груды кирпичей образовало стройное здание, необходим был скрепляющий раствор. И он знал, что послужило бы цементом для строения религии, которое наспех возводил старейшина Иоанн на своих уроках. Это были слова, которые, единственные из сказанного братьями, нашли в нём настоящий отклик. Брат Тимофей с завидной лёгкостью отвергал бессмысленность и хаотичность существования с той же лёгкостью, с какой обещал он вечную жизнь. Он давал ответы на два основных вопроса. Ответы эти были настолько приятны, настолько заманчивы, так хотелось принять их и больше никогда не возвращаться к тем тревожащим вопросам, что присоединиться к братьям, отречься от прежней жизни казалось ничтожно малой ценой, заплатить которую можно было с лёгкостью. Но именно оттого, что даваемые ответы были настолько легки и приятны, они и насторожили Артёма. Это были ответы для слабых, это были ответы для тех, кто был не в силах и не имел смелости услышать другие.
    Впрочем, неважно, наколько всеобъемлюща, правдива и убедительна была вера брата Тимофея и старейшины Иоанна, наверняка у них нашлись бы и более изощрённые доводы, и тайные логические построения, которые они создавали для обращения духовно развитых, и которые позволяли им скрыть древние противоречия. Вопрос для Артёма был в другом.
    Он вспомнил рассказ о Невидимых Наблюдателях, услышанный им на Полянке.

    Метро 2033 - III

    Спасибо: 0 
    Профиль
    Тему читают:
    (-) сообщения внутри нет
    (+) новый ответ
    (!) объявление администратора
    (x) закрытая тема
    Все даты в формате GMT  3 час. Хитов сегодня: 4
    Права: смайлы да, картинки да, шрифты да, голосования нет
    аватары да, автозамена ссылок вкл, премодерация откл, правка нет



    Создай свой форум на сервисе Borda.ru
    Текстовая версия